Сегодня, когда мы отмечаем 200-летие со дня рождения великого Гоголя, со всей очевидностью вырисовывается его роль как учителя художников слова, как мудрого наставника писателей XXI века.
Прежде всего, автор «Миргорода» выступает как создатель незабываемых характеров и в своей «лепке» их оказывает неоценимую помощь сегодняшнему творцу новейших героев и персонажей. Вспомним, как выявляются все возможности, присущие Хоме Бруту в повести «Вий», как поворачивает писатель своего бурсака разными гранями характера, обнаруживая и его молодечество, и его мужество, и решимость, и страх, овладевший его душой, и его стоическое философствование.
Обратим при этом внимание на то, как убедительно мотивирует автор гибель своего Хомы, этого весельчака и гуляку, который вроде бы не боялся ничего на свете, даже чертей и ведьм. Но перед церковным чтением наслушался Хома странных историй, возбудивших его воображение, почувствовал свою беззащитность и одиночество, не устоял перед искушением обещанного золота сотника и соблазном увидеть Вия, что и привело его к краху.
Воскресим в своей памяти эпизодический образ панночки, нарисованной в «Майской ночи» Гоголя. Обратим внимание на ту выразительность, с какой писатель передал ее внешнее очарование, ее загадочный облик: редкостную бледность, похожую на полотно, длинные и густые ресницы, полуопущенные на глаза, неизъяснимо-трогательное звучание ее голоса, частые повторы просьбы, посулы всяческих наград, щедро переданных автором, ее грустный, сквозь слезы, рассказ о своей печальной судьбе, загадочные синие пятна на белой шее — следы железных когтей ведьмы-мачехи; чудно светящееся и сияющее лицо. Разумеется, это
фольклорный образ, введенный к тому же в структуру повести-сказки.
Конечно же, это видение, навеянное причудливым сном. Но заметим, какая сопровождает его изобразительная сила, пластичность, какая эмоциональная одухотворенность образа, вызывающего сердечное волнение парубка. И сам автор покорен таинственной красотой девушки и привносит в текст свои восклицания: «как чудна, как прекрасна!».
Но в повести «Вий» возникает другой образ панночки, уже умершей, но не менее очаровательной. И когда философ Брут взглянул на нее, «трепет пробежал по его жилам, перед ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на земле». Гоголь нашел какие-то удивительные краски для воссоздания образа этой внешне гармонической красоты. «Чело прекрасное, нежное, как снег, как серебро, казалось, мыслило; брови - ночь среди солнечного дня, тонкие, ровные , щеки, пылавшие жаром тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться». Правда, шел слух, что эта панночка зналась с нечистым, а старый Дорош был убежден даже, что «она была целая ведьма!». Впрочем, и сам Хома признал в ней ведьму, отчего горько заныла его душа. Тем не менее нарисованный Гоголем портрет умершей не утрачивает своей притягательности, красоты и пленительности. Такова сила словесного искусства художника.
Примечательно, что этот образ панночки по-своему воскресил современный писатель. Валерий Попов узнал его в облике ослепительной красавицы, восседающей в Отделе культуры: снова «черные очи, сахарные зубы, алые губы», завораживающая улыбка и гортанный южный голос. Так и назвал Попов одну из глав блистательной повести «Грибники ходят с ножами» - «Панночка». Правда, рожденный фантазией Гоголя образ ныне претерпевает множество новых превращений и трансформаций: то она служит нянькой у академика Порай-Лошица, то рабочей в санатории «Волна», то учится студенткой университета, то оказывается инструктором обкома ВЛКСМ, то становится искусительницей в любви, то руководительницей творческой молодежи, едущей в Будапешт (где повествователь свободно гуляет, «как Хома Брут перед смертью»), то работницей издательства, а потом директором его, то цензором-рецензентом, наконец, «умом поехала, на религиозной почве». Так гоголевский образ обрел свою новую жизнь и метаморфозы, рожденные новой действительностью.
Свое новое существование получили и герои прославленного «Тараса Бульбы», когда в годы Великой Отечественной войны Борис Горбатов в повести «Непокоренные» воскресил в новых жизненных обстоятельствах семью старого Тараса. Правда, центральный
герой произведения ныне носил иную фамилию - Яценко, и сыновей у него на этот раз не двое, а трое. К тому же в первой части повести Тарас стремится устраниться от происходящего в городе, занятого гитлеровцами, повторяя фразу: «Нас это не касается». Но логика происходящего за пределами дома побуждает старого Тараса сформулировать новое требование: «Не покоряться!». Призывом к своим детям завершается первая часть произведения («Где же вы, сыновья мои? Где вы?»), и этот возглас отзывается в начале второй части, где прослежены судьбы и Тараса, и его сыновей - Степана, Андрея и Никифора. Повторение в произведении имен Тараса (Бульбы) и Андрея (Андрия) подчеркивает, что писатель воскрешает традиции на новой основе. Уместными оказались у Б. Горбатова и романтическая патетика Гоголя, и прием контраста в обрисовке сыновей, и эстетика героического, и поэтика стилистических повторов. Правда, отдельные критики в 1943 году отказали писателю в праве использовать гоголевские реминисценции. Но включение интертекстуальных элементов в ткань повести «Непокоренных» только усилило выразительность повествования и оказалось вполне уместным.
Сила горбатовских образов оказалась помноженной на драматизм и экспрессию гоголевских картин, дав прекрасный эффект. Образ Тараса Бульбы, исключительно масштабный и емкий, эпический и героический по своей эстетической сути, может быть для современного художника слова примером воплощения положительного героя, воссозданного на фоне значительных по своему величию и драматизму исторических событий. При этом, рисуя смерть своего героя в пылающем костре, когда его распинают на стволе дерева, Гоголь ассоциирует образ с распятием Христа, обогащая повесть значимыми христианскими мотивами. Точно так же,
изображая мученическую смерть Остапа, сопровождаемую терзаниями и пытками, писатель вкладывает в его уста обращение к далекому, но всевидящему Отцу: «Батько, где же ты? Слышишь ли ты?» И вновь рождается ассоциация с евангельским восклицанием Христа: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?» Перед нами поучительные примеры сращения новейших художественных образов с христианской традицией, что представляется весьма актуальным в наши дни.
Создавая характеры, Гоголь всегда намеревался передать повторяющиеся, устойчивые внутренние свойства человека: его жизненные ценности, привычки, интересы, сочетая при этом индивидуальную определенность человека и типические черты его. Наделяя своих персонажей неповторимыми чертами, писатель обычно (исключая Чичикова) показывает их в статике, вполне сложившимися, укорененными в тогдашних социальных отношениях, передавая все многообразие хороших и особенно дурных, порочных свойств, детерминированных средой и действительностью. При этом Гоголь стремится к созданию общезначимого, социально-исторического и вечного характера-типа.
Таковы его Городничий и Хлестаков, Манилов и Плюшкин, Ноздрев и Собакевич. Гоголь учит воплощать в литературе такие типы, как Башмачкин или Держиморда, чьи имена с самого своего возникновения становились нарицательными. Их широкая обобщенность сочетается с редкостной оригинальностью. Этому служило постоянное наблюдение автора над встреченными характерами и ситуациями. Так, в основу недоразумения с Хлестаковым легли происшествия, случившиеся с ревизором в Устюжне, литератором П. Свиньиным, с М. Глинкой, с А. Пушкиным, с кн. Шаховским, с Пащенко и другими. Гоголь предпочел вывести на сцену не авантюриста, не обманщика, не самозванца, не актерствующего игрока, не случайного проезжего, который не воспользовался ошибкой, и сделал акцент на непреднамеренности случившегося, возникшего на почве всеобщего страха. По словам К. Федина, Хлестаков «сделался непревзойденным эпитетом для всяческих свистунов, бахвальщиков, пустозвонов, не брезгающих и смошенничать и словчить». С Хлестаковым связано особое явление - хлестаковщина, проявления которой мы не раз наблюдали в XX и встречаем в XXI веке.
А. И. Герцен записал в дневнике 1843 года о деятелях из правительственных кругов: «Нет определенных воззрений, нет определенных целей, и вечный тип Хлестакова, повторяющийся от вольного писаря до царя». Много позже В. Г. Короленко в работе «Самозванцы гражданского ведомства» отметил: «История Хлестакова в тысячах живых снимков повторяется ежегодно, ежемесячно, чуть не ежедневно по лицу русской земли…» Политическую хлестаковщину высмеял писатель М. Кольцов в памфлете «Хлестаков у Гатчины»9. В 1959 году в журнале «Искусство» появилась карикатура Кукрыниксов «На дружеской ноге» (мотив и подпись взяты из «Ревизора»). В 1973 году в «Комсомольской правде» был напечатан фельетон «Новые похождения Хлестакова», где высмеивались показуха, очковтирательство, вранье, рожденные новыми временами.
То же самое можно сказать о маниловщине. По словам Д. С. Лихачева, она была «в высшей степени свойственна высшему чиновничье-бюрократическому слою России Гоголь изобразил маниловщину верхов через ее отражение в провинциальной среде». Этому искусству воплощения подлинно типических характеров следует учиться писателям XXI столетия. Не лишним будет и дерзновение на создание вечных типов.
Гоголь является наставником писателей нового века и в области сюжетостроения. В своих произведениях различных периодов он намечает и реализует неодинаковую последовательность изображаемых событий. Чаще всего время в них линейно, и события передаются хроникально. Так, поэтическая «Сорочинская ярмарка» предваряется лирическим зачином, в котором изображена природа и торжествуют краски, звуки и пленительная нега. Появление сказочных персонажей (веселого парубка, чудесных красавиц-дивчин, злой мачехи и простоватого отца) определяет завязку действия. Далее следует его развитие, одним из центральных эпизодов становится «странное происшествие» с красной свиткой, а другим — любовная встреча Хиври, грозной сожительницы Черевика, с поповичем Афанасием Ивановичем. Это свидание проходит параллельно встрече Параски и Грицько. Радостной пляской Черевика и его дочери и счастливым сговором завершается повесть, за развязкой которой следует лаконичное лирическое заключение автора.
По-иному строится «Вечер накануне Ивана Купала». Центральной частью повести становится быль, рассказанная дьячком и введенная в структуру произведения. Сюжет последнего соткан из украинских народных легенд и преданий о празднике Ивана Купала.
В «Ночи перед Рождеством» параллельно разворачиваются две сюжетные линии: одна повествует о фантастическом единоборстве кузнеца и черта, а другая строится как бытовая сказка о любовниках, заключенных в мешок. Но эти сюжетные линии время от времени пересекаются, поскольку кузнец приходится сыном Солохи, а она — истинная ведьма — ведет любовную игру с чертом. Благодаря такому сюжетостроению бытовое начало повести срастается со сказочным. Иначе и быть не может, ибо дело-то происходит в ночь под Рождество!
«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» внешне тематически напоминает роман В. Т. Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам». Однако Гоголь отказывается от сложной интриги авантюрного романа. Он строит сюжет на истории дружбы двух соседей-помещиков, характеры и облик которых резко контрастны, равно как и привычки, манеры, темпераменты обоих. Но стоит появиться самому незначительному спору о безделице, как два прежних друга превращаются в заядлых врагов, которые терзают и разоряют друг друга.
Как отмечает А. М. Докусов, Гоголь показал себя в этой повести «блестящим мастером сюжета», который строится как будто бы на фактах, кажущихся «невероятными, анекдотическими», но по существу в основе сюжета лежит «злобный дворянский гонор». «Все нарастающая напряженность и драматизм во многом достигаются чрезвычайным нагромождением событий», которые на самом деле событиями, заслуживающими серьезного внимания, не являются. Поэтому самые незначительные факты, положенные в основу сюжета, раскрывают жалкие характеры, обитающие в застойном, патриархальном городе обывателей. Грустная концовка повести дополнительно обнажает пустоту и пошлость нелепо устроенной жизни.
Еще более оригинален и неповторим сюжет «Ревизора». Воспринятый цензурой как безобидный и забавный анекдот, сюжет комедии на самом деле носит социальный характер и отказывается от внешней занимательности. Любовная интрига отошла здесь на задний план, личные столкновения оказались не стоящими внимания, приезжий из столицы не является мошенником и плутом. Все внимание в сюжете перенесено на «отцов города», одержимых страхом, и это решительно перестроило привычный сюжетный ход пьес о ревизорах. Действие обрело внутреннюю динамичность и стремительность развития, и это несмотря на то, что сам «ревизор» не присутствует на сцене ни в I и ни в V актах. Гоголь освободил пьесу от экспозиции и сразу начал ее с завязки, создав последнюю одной фразой. Однако в пьесе, по-видимому, есть и вторая завязка - шестое явление, связанное с появлением Бобчинского и Добчинского (согласно мнению Н. Л. Степанова) и даже третья завязка, приходящаяся на II акт (суждение Е. Холодова). Что же касается экспозиции, то она - чудесным образом - следует здесь за завязками. Интрига из активной превращается в пассивную, ибо персонажи подчиняются обстоятельствам (точка зрения Ю. Манна).
Развитие действия проходит сравнительно медленно и спокойно, пока «сороки короткохвостые» не внесли в жизнь города переполох. Кульминацией сюжета является сцена вранья (В. Кулешов). Другие исследователи полагают, что высшая точка сюжета приходится на прием Хлестаковым посетителей: здесь Хлестаков переживает свой апофеоз. Но с этим мнением не согласен Н. Степанов, усматривая кульминацию в V действии, в эпизоде торжества Городничего и сватовства Хлестакова.
Поразительно, но и развязок в сюжете «Ревизора» тоже три. Сначала - кажущаяся развязка (отъезд Хлестакова), затем реальная (приход Почтмейстера) и, наконец, окончательная развязка - появление жандарма, после чего наступает гениальная «немая сцена», в которой таится завязка нового, возможного действия. Как видим, сюжетостроение «Ревизора» обнаруживает редкостное мастерство Гоголя. Сколько в таком построении таится возможностей для современных авторов и в области драматургии, и в сфере прозы!
Вот рассказ Михаила Веллера «Ревизор», повествующий об инспекции в сумасшедшем доме. Трагикомизм ситуации состоит в том, что «дурдому для полноты счастья вечно не хватает только инспекции». Здесь за коротким предуведомлением следует завязка (приезд инспектора), развитие действия (проверка пищеблока и ведомства сестры-хозяйки), сюжетный сдвиг, похожий на гоголевскую ситуацию (обед в приличном ресторане), новый сюжетный поворот (продолжение осмотра неутомимым инспектором, беседа с жалобщиками), кульминация (сбор средств) и неожиданная развязка (ревизор оказывается мнимым, бывшим психом). Немой сцены в рассказе нет, хотя на областной конференции психоневрологи держались за головы и лежали вповалку. Примечательно, что фабула Гоголя оказалась уместной в рассказе, но сюжет в нем принципиально иной, традиционный, поскольку ревизор оказался привычным плутом, давно промышляющим взятками и воровством, который давно уже на этом промысле построил «однокомнатный кооператив». Гениальное гоголевское сюжетостроение еще ждет своего художественного претворения и обогащения.
Гоголь ввел в русскую классику множество условных форм, значимых в его фантастическом реализме. То это карнавальное нарушение привычного устройства жизни в «Ночи перед Рождеством», когда неожиданно месяц пропадает с небесной сферы, кузнец Вакула совершает свой чудесный полет в поднебесье, звенят веселые колядки, нарушая привычный ритм обыденного существования и внося в него хаос, предшествующий Рождеству. То это безудержная фантастика «Вия» с пребыванием человека в магическом кругу перед зрелищем ужасного. То это загадочные превращения в повести «Портрет» и таинственное отмщение покойного Башмачкина своим притеснителям. То это чудесный гротеск «Носа», когда майор Ковалев лишается своей законной и значимой принадлежности физиономии, а некий Нос, метонимически отделившись от своего носителя, становится чиновником, служащим по ученой части и наделенным чином чуть ниже генеральского. И возникают приключения гротескной фигуры в отнюдь не романтическом, даже низменном мире, носящем абсурдный характер. Наконец, это фантастическое по своей видимости приобретение Чичиковым покойников, осуществляемое в процессе сделки с истинными «мертвыми душами» небокоптителей.
Этот фантастический реализм Гоголя может быть удачно использован современными художниками слова. Более того, он успешно уже претворяется в нашей прозе. Достаточно вспомнить роман-пунктир А. Битова «Улетающий Монахов» с присущим его герою ощущением призрачности своего существования. Или упомянем значительный в творчестве А. Битова «Пушкинский дом», этот «петербургский роман», где действуют двойники и происходят чудесные приключения автора «Трех пророков». Можно обратить внимание и на замечательную повесть Михаила Кураева «Капитан Дикштейн», герой которого выглядит оборотнем и — по аналогии с Чичиковым и Хлестаковым — выдает себя не за чубатого кочегара с мятежного кронштадтского линкора, а за некоего Игоря Ивановича Дикштейна. Не случайно жанр этой книги определен как «фантастическое повествование», которому предпослан эпиграф из гоголевских «Мертвых душ» («Зато какая глушь и какой закоулок!»). Не зря таким притягательным кажется герою сон, «где жизнь была не менее причудливой, чем та, что досталась ему наяву».
Автор «Ревизора», «Женихов» и «Мертвых душ» является наставником писателей XXI века и в сфере комического, будучи признанным гением смеха. В ранних «Вечерах на хуторе близ Диканьки» у Н. В. Гоголя передана такая атмосфера жизни, в которой царит безудержное веселье. Здесь много смешных положений, анекдотических ситуаций, шуток, фарсовых эпизодов. Вот попович, спрятанный Хиврей, с грохотом низвергается на пол, и перепуганные гости прячутся не только в печку, но и под женский подол. А Черевик с испугу несется, надев на голову вместо шапки горшок. Таков элементарный, верхний слой комического. Но уже в «Вечерах…» вместе со смехом начинают звучать интонации грусти.
Это оттого, что рядом с исполненными здоровья парубками появляются черти, ведьмы и прочая нечистая сила, олицетворяющая злое начало жизни. Кроме того, в рассказе о Шпоньке и его тетушке удручают утробные интересы владельцев хутора, и это тоже привносит чувство грусти. Когда же писатель переходит к повестям «Миргорода» и «Петербургским повестям», в комическом мире автора начинает преобладать юмор в особом, гоголевском его понимании. Белинский определил этот юмор как «комическое одушевление, всегда побеждаемое глубоким чувством грусти и уныния».
Изображение чиновничьей жизни обостряет комизм гоголевских произведений, ибо она, по словам того же критика, таит в себе «окиян-море комического». Здесь основной краской на гоголевской палитре становятся ирония и сарказм. Не случайно Гоголь просил исполнителей «Ревизора», «Женитьбы» и «Игроков» не стремиться заранее делать свои роли и ситуации уморительными. Румынский писатель Ливиу Ребряну говорил о «Ревизоре»: «Смех у него с привкусом горечи. Чем громче мы смеемся, тем больше отдаем себе отчет, что нужно смеяться громко, для того чтобы не плакать». В пору обращения к «Мертвым душам» доминантой в сфере комического у Гоголя становится сатира, проистекающая из сознания противоречивости официального положения, притязаний - и деятельности, реальной значимости помещиков-существователей, каждому из которых отдана специальная глава поэмы.
В подобном же сатирическом свете изображен и Чичиков. И Гоголь акцентирует внимание не на смешном, а на страшном, не на благообразном, а на мерзком, стремясь пригвоздить «подлеца». Здесь уместными оказывались гипербола и гротеск, приемы овеществления и опредмечивания. При этом психологизма писатель сознательно избегает, поскольку у «мертвых» нет душ и, значит, психической жизни.
Однако сатира адресовалась и к зрителям, и к читателям гоголевских времен. Удачно определил этот феномен Акакий Церетели в стихах о Гоголе:
Поэт, мечтатель и задира,
Смеясь, он слезы проливал,
Писал он на слепых сатиры,
И высмеянный прозревал.
И опять-таки этот комический мир Гоголя поучителен для писателей нового столетия. Наследников его сатиры уже немало, а век хапуг и рвачей дает для нее богатейший материал. Так, Н.Эрдман в своей недавно возвращенной из небытия сатирической комедии «Мандат» выводит ловкого приспособленца к новым временам Павла Гулячкина, который восклицает: «Лавировать, маменька, надобно, лавировать. Вы на меня не смотрите, что я гимназии не кончил, я всю эту революцию насквозь вижу». В очерке В. Полякова «Наши знакомые (Почти по Гоголю)» автор дает слово незабываемому Хлестакову сегодняшних дней: «Басню “Лиса и Бобер” знаете? Моя идея. Что? Точно. Михалкова. Лиса - Михалкова, Бобер - мой. “Двенадцать стульев” знаете? Три стула - мои. Я и сам тоже люблю пописывать, но больше под псевдонимами… Вера Панова - я, братья Тур - тоже я… Иногда полностью подписываюсь “Корней Чуковский”, а иногда сокращенно - “Корнейчук”».
А вот слово получает Манилов: «Федор Петрович, неужели не знаете? Не человек, а солнышко… майский день… именины сердца. Я взял его на работу, назначил начфином, а он унес двадцать пять тысяч. Ну, кто бы мог подумать! Очаровательный человек, чужой копейки не возьмет, а государственные взял…»
В повести «Колесо фортуны» Е. Шатько рисует подпольный парк вращающихся колес, на которые накручиваются какие-то ленты судеб каждого человека с необходимыми базовыми данными и прорицаниями. «Останавливать нельзя - главное вращение сбой дает! У нас синхрон! Обратная связь. Инварианты! Гены! Плазмы!»
В юмористической повести «Вещественные доказательства» М. Семенова не люди, а вещи рассказывают о действиях шайки взяточников и хапуг.
Сатирическая повесть Ю. Алексеева «Бега» изображает газетчиков и кинодеятелей провинциального городка, сращенных с торгашами, ворочающих большими деньгами. Связующим звеном между искусством и бытом является Гурий Белявский, весьма динамичный, оборотистый и преуспевающий. Он многолик, как Хлестаков: он и корреспондент газеты «Художественные промыслы», и консультант по бегу и реквизиту в киногруппе «Держись, геолог», и гранильщик столичного асфальта. Он состоял в елочной комиссии Дома композиторов и отдыхал в лечебнице тяжких травм под Хостой. Он - во всем, он - везде, ну как незабвенный Иван Александрович!
Как видим, многие строки авторов «вооружены» гоголевской сатирой. Двадцать первый век дает для продолжения традиций Гоголя еще больше свежего материала. С высоты памятника на Малой Конюшенной в Петербурге великий мастер смеха, бытописатель будничной жизни, творец нового эпоса и высокой общественной комедии, историк прошлого и зоркий провидец будущего смотрит на своих продолжателей и окрыляет их верой в достойное будущее нашей словесности в наступившем XXI веке.
Е. С. Роговер
